На черной сцене – несколько стульев, телефонная будка, живой квинтет и микрофоны. Больше ничего – только экран, который с первых минут погружает в атмосферу того далекого 2004-го года. Здесь любительские домашние видео переплетаются с журналистской хроникой: вот поет школьный хор, вот дети выступают на концерте-утреннике, вот они идут по коридору – а через секунду этот коридор предстанет перед нами изрешеченным пулями и осколками. Это – Беслан, это – незаживающая рана. И это – история, которую нам рассказывают они, дети Беслана. Те, кто остался жив – и те, кто навеки помнит других, тех, кто уже не вернется.
Анастасия Туваева, создательница этого спектакля, сама становится его – нет, не персонажем, а свидетелем. Как и другие – те, вчерашние дети, а ныне – взрослые люди, со своими семьями, со своими радостями, но при этом – с острой болью в сердце, и никто, кроме них самих, не знает, какое место в их душах навеки занял тот самый спортзал о котором за те три страшных дня узнал весь мир. И выходя на сцену – они снова возвращаются туда, больше того – они приводят туда нас, каждого из зрителей.
«Не я ли?» — отсылка к библейской Тайной Вечери здесь неслучайна: как не ощутить себя предателем, как ответить на самый ужасающий вопрос без ответа – почему мы живы, а они – нет? Почему мы вышли, спаслись, а они – остались навсегда? И поиск ответа на этот вопрос – вернее, сама его постановка, и есть один из центральных лейтмотивов спектакля.
У постановки есть три четкие части – сперва через нас проходит история детей и родителей, потом – воинов-спецназа, ценой собственных жизней спасавших заложников, и наконец – учителей. А в финале – мы видим воспоминания сегодняшних, выросших детей – ныне взрослых – которые говорят, говорят, говорят, безостановочно говорят и сами с собой, и с теми, кто никогда не вернется из страшных стен школьного спортзала.
Телефонная будка, откуда звонят в прошлое, откуда идет сигнал в память об ушедших. Игрушки и дневники тех, кому навеки семь, десять, двенадцать, четырнадцать.,.. Их лица, их улыбки – Город Ангелов, где кажется, что они рядом. И вопрос к Богу – «как Ты мог это допустить?», на который создатели спектакля тоже находят собственный, пусть и не всегда утешительный ответ. «У меня есть ребенок» — слышим мы голос матери, чье дитя остается там, в бесланской школе. – «У меня есть ребенок и будет всегда».
Этот спектакль-реквием невозможно смотреть без слез – и говорить, и писать о нем без слез также невозможно. И поэтому подходить к нему с любой меркой оценки – просто недопустимо, здесь вообще нет и не может быть художественных критериев. Каждое слово тут – выстрадано и пропитано кровью в прямом смысле этого слова. Каждое воспоминание отзывается диким криком боли, сострадания и обреченности. И при этом – есть невероятное восхищение каждым человеком, выходящим на сцену: они прекрасны, какой-то особой, почти священной красотой, их глаза направлены не на публику, а в вечность, их голоса разговаривают точно не с нами. Более того – их голосами говорят те, кого мы не можем услышать.
В зале были матери погибших детей, были сослуживцы воинов, павших в тот страшный день, были врачи, боровшиеся потом за жизни заложников в больницах и госпиталях, были священники, на которых легло и бремя утешения страждущих, и молитв об ушедших, были и те, кто просто в те дни был прикован к телевизору и радио – и ловил любую новость о судьбе захваченных террористами людей… И были слезы, и было усилие подавить крик, который постоянно рвется наружу, и невозможно сдержать боль. И хочется броситься на сцену и обнять каждого из тех – и еще каждого в зале. Обнять и благодарить.
На что это похоже? Нет, это не спектакль в полном смысле слова. И не выступление-читка воспоминаний и писем. Единственная ассоциация – это концерт. Школьный концерт. Учеников той самой бесланской школы. Которые вышли – все вместе – перед нами и встали на сцене. И живые, и ушедшие в вечность – вышли, чтобы говорить с нами, вышли на свой последний выпускной, которого у них не было. Вышли – и смотрят нам прямо в душу. И говорят с вечностью.
Простите нас. И ответ на вопрос: «Не я ли?» — однозначен. Да, я. Да, каждый зритель в зале. Каждый, кто ощутил себя там, рядом с ними. Каждый, чья жизнь никогда не будет прежней – а она уже не будет после того, что мы увидели. Спектакль-реквием, как исповедь и как дань мужества. И как последний выход на школьную сцену – их всех. Вместе.
