— РИА Новости. Почему реальный клад сулит исследователям лавину бюрократии вместо богатства? Как спасти от разрушения хрупкие артефакты, которые на воздухе за секунды превращаются в труху? Почему на глубине двухсот метров ученые верят в приметы? Об изнанке экспедиций рассказал водолаз-исследователь, исполнительный директор Центра подводных исследований Русского географического общества (РГО) Сергей Фокин, который дал интервью участникам медиалаборатории ВДЦ «Орленок».
— У каждого моря своя изюминка. Взять, например, воды Балтики. Они сильно разбавлены пресной Невой. Получается слабосоленый раствор, который отлично консервирует вещи.
Мы находим здесь то, что в других местах исчезает: бумажные книги трехвековой давности, еду, одежду, костяные гребни и даже парики из человеческих волос. Эти вещи сохранились как в «капсуле времени».
Немецкие исследователи мечтают попасть к нам в экспедицию: у них тоже Балтика, но она чуть западнее, ближе к Атлантике. Нет Невы — вода солонее, и все эти предметы там просто не выживают.
Черное море — другая богатая история: древние корабли, находки VI–X веков, а также места боев Первой мировой и Великой Отечественной войн.
Но там вы не найдете ткань или дерево, как на Балтике.
В Черном море лучше сохраняется железо, и металлических объектов здесь множество. В Голубой бухте Геленджика лежит линкор «Императрица Екатерина Великая». Во время Гражданской войны командир затопил корабль, чтоб он не достался врагу.
Ближе к Ялте — теплоход «Армения», где по разным оценкам погибло до пяти тысяч человек. «Титаник» с ним не сравнить. Мы совместно с министерством обороны нашли этот теплоход, обследовали и восстановили ход событий, сумев вернуть из небытия имена почти тысячи человек.
На Севере, в Белом море, бешеное биологическое разнообразие. Северные кораллы по яркости не хуже южных. Отличие только в том, что на Красном море ныряют в плавках, а у нас — это суровая работа в холодной воде.
— При размыве грунта я наткнулся на кусок материи. Решил, что это паруса, и не стал их трогать, поскольку время смены заканчивалось. Я ушел на поверхность, а через пять минут из воды вылез мой сменщик. На голове у него была шикарная фетровая шляпа.
Оказалось, что именно этот кусок ткани я полностью раскопал и очистил, оставив коллеге возможность просто ее надеть. Получается, как в «Поле чудес»: угадал все буквы, но слово прочитать не смог. Весь артефакт раскопал, но не понял, что это такое.
Это тот артефакт, который я лично не достал. Мы раскапывали немецкое торговое судно «Архангел Рафаил». Подводная работа — это не столько раскопки, сколько «размыв» с помощью специального пылесоса. Он всасывает грунт и отбрасывает в сторону, чтобы не ухудшать видимость. Процесс монотонный, но интересный.
— Подводные артефакты очень разные. Например, консервация фаянса, фарфора или стекла состоит в том, чтобы просто помыть. Но есть и сложнейшие предметы, на работу с которыми уходят годы.
Самое главное — не создавать артефакту стрессовых условий. Если мы знаем, что вернемся на базу через три-четыре дня, мы просто набираем морскую воду и кладем в нее находку. Она остается как бы в привычной среде, спокойно дожидаясь мастерской.
Заранее заготовленных схем здесь не существует. Нет инструкции «вещь деревянная, такого-то века — делай раз, два, три». Все зависит от состояния предмета: где он лежал, в каком грунте, что лежало рядом. Общий принцип таков: сначала вымыть влагу из всех пор, трещин и пустот в материале, затем выгнать оттуда соль, после чего заполнить пустоты инертным веществом — тем, которое не вступает в реакции и не запускает разрушение.
Одни из самых сложных артефактов — старые чугунные пушки. За сотни лет под водой в металл впитались и вода, и соль. Выгонять их надо очень медленно. У нас одна пушка пролежала на дне почти триста лет. В консервации она находилась полтора года — «купалась» в специальной электролитической ванне. При помощи электролиза из нее без спешки выводили соль. Если процесс ускорить, вместе с солью выйдет и сам металл, и тогда пушка просто рассыплется.
— Находил. Это были раскопки шведского канонерского баркаса. Мы обнаружили несколько русских серебряных червонцев. Потом они выставлялись в Петропавловской крепости.
Нас удивило, почему русские серебряные червонцы были на шведском военном судне, хотя мы воевали. Возможно, мы столкнулись с результатом мировых товарных отношений с местным населением. Раньше это была нормальная ситуация, это не считалось предательством. Шведские корабли могли спокойно пристать к берегу и закупиться провизией у наших крестьян.
Но большей проблемы с точки зрения закона для археолога, чем найти «сокровища», не существует. Бумажной работы прибавляется в разы! С одной стороны, хочется найти какой-нибудь пиратский сундук с дублонами, но, с другой, представляю тот объем бумажной волокиты, который мне предстоит, и думаю, так ли уж я хочу этот сундук…
— Начнем с терминологии: я никогда не пилотировал батискаф. Батискаф имеет конструкцию «поплавок – гондола». Я управлял обитаемым подводным аппаратом, и на его борту действительно было первое лицо государства.
Как командир аппарата я отвечаю за себя, технику и весь экипаж. При возможной неисправности уже не имеет значения, кто сидит рядом — верховный главнокомандующий, ученый или никто. Идем ли мы на двести метров в Баренцево море к затопленному объекту или спускаемся на четыре метра покатать детей — любое погружение требует предельной ответственности и настройки.
Вольности недопустимы. Все подводные нормативы написаны страданиями и жизнями людей. Поэтому присутствие первого лица ничего не меняет. Ответственность остается абсолютной.Водолазы и подводники — до ужаса суеверные люди. Лично я в экспедициях не бреюсь, пока все не «вышли из моря». Вот сейчас мы приехали в «Орленок», и я ни разу не брал в руки бритву, потому что для нас программа «Океанавтика» — это, по сути, экспедиция.
Но есть и общая традиция: нельзя делить шкуру неубитого медведя.
Однажды я нырял на Мальте исследовать торпедный катер. Погружение интересное, почти развлекательное. Все шло хорошо, и тогда мы решили записать в журнал сразу два погружения — то, которое уже совершили, и то, которое планируем на завтра.
На следующий день выходим к этому катеру, и начинается сильная волна. Течением нас относит от спускового конца. Пока добрались до него, потратили половину дыхательной смеси. Все пошло не по плану. На объекте нулевая видимость, шторм, кого-то чуть не прибило трапом с корабля…
С тех пор мы решили: сначала делаем, потом записываем — не планируем следующий этап, не осуществив предыдущий.